Untitled Document

5. ПРИВЫЧКА, ЦЕРЕМОНИЯ И ВОЛШЕБСТВО

Ты что -- не знал людей,
Не знал цены их слов?
Гете

Смещение, переориентация нападения -- это, пожалуй, гениальнейшее
средство, изобретенное эволюцией, чтобы направить агрессию в безопасное
русло. Однако это вовсе не единственное средство такого рода; великие
конструкторы эволюции -- Изменчивость и Отбор -- очень редко ограничиваются
одним-единственным способом.
Сама сущность их экспериментальной "игры в кости" позволяет им зачастую
натолкнуться на несколько вариантов -- и применить их вместе, удваивая и
утраивая надежность решения одной и той же проблемы. Это особенно ценно для
различных механизмов поведения, призванных предотвращать увечье или убийство
сородича. Чтобы объяснить эти механизмы, мне снова придется начать издалека.
И прежде всего я постараюсь описать один все еще очень загадочный
эволюционный процесс, создающий поистине нерушимые законы, которым
социальное поведение многих высших животных подчиняется так же, как поступки
цивилизованного человека -- самым священным обычаям и традициям.
Когда мой учитель и друг сэр Джулиан Хаксли незадолго до первой мировой
войны предпринял свое в подлинном смысле слова пионерское исследование
поведения чомги, он обнаружил чрезвычайно занимательный факт:
некоторые действия в процессе филогенеза утрачивают свою собственную,
первоначальную функцию и превращаются в чисто символические церемонии. Этот
процесс он назвал ритуализацией. Он употреблял этот термин без каких-либо
кавычек, т.е. без колебаний отождествлял культурно-исторические процессы,
ведущие к возникновению человеческих ритуалов, с процессами эволюционными,
породившими столь удивительные церемонии животных. С чисто функциональной
точки зрения такое отождествление вполне оправданно, как бы мы ни стремились
сохранить сознательное различие между историческими и эволюционными
процессами. Мне предстоит теперь выявить поразительные аналогии между
ритуалами, возникшими филогенетически и культурно-исторически, и показать,
каким образом они находят свое объяснение именно в тождественности их
функций.
Прекрасный пример того, как ритуал возникает филогенетически, как он
приобретает свой смысл и как изменяется в ходе дальнейшего развития, --
предоставляет нам изучение одной церемонии у самок утиных птиц, так
называемого натравливания. Как и у многих других птиц с такой же семейной
организацией, у уток самки хотя и меньше размером, но не менее агрессивны,
чем самцы.
Поэтому при столкновении двух пар часто случается, что распаленная
яростью утка продвигается к враждебной паре слишком далеко, затем пугается
собственной храбрости и торопится назад, под защиту более сильного супруга.
Возле него она испытывает новый прилив храбрости и снова начинает
угрожать враждебной паре, но на этот раз уже не расстается с безопасной
близостью своего селезня.

В своем первоначальном виде эта последовательность действий совершенно
произвольна по форме, в зависимости от игры противоположных побуждений,
стимулирующих утку. Временная последовательность, в которой преобладают
боевой задор, страх, поиск защиты и новое стремление к нападению, легко и
ясно читается по выразительным движениям утки, и прежде всего по ее
положению в пространстве. Например, у нашей европейской пеганки весь этот
процесс не содержит никаких закрепленных ритуалом элементов, кроме
определенного движения головы, связанного с особым звуком. Как всякая
подобная ей птица, при атаке утка бежит в сторону врага, низко вытянув шею,
а затем, тотчас же подняв голову, обратно к супругу. Очень часто утка,
убегая, заходит за селезня и огибает его полукругом, так что в результате --
когда она снова начинает угрожать -- оказывается в позиции сбоку от супруга,
с головой, обращенной прямо в сторону вражеской пары. Но часто, если бегство
было не слишком паническим, она довольствуется тем, что только подбегает к
своему селезню и останавливается перед ним, грудью к нему, так что для
угрозы в сторону неприятеля ей приходится повернуть голову и вытянуть шею
через плечо назад. Бывает и так, что она стоит боком, перед селезнем или
позади него, и вытягивает шею под прямым углом к продольной оси тела, --
короче говоря, угол между продольной осью тела и вытянутой шеей зависит
исключительно от того, где находится она сама, ее селезень и враг, которому
она угрожает. Ни одно положение не является для нее предпочтительным. У
близкородственного огаря, обитающего в Восточной Европе и в Азии, это
натравливание уже несколько более ритуализовано. Хотя у этого вида самка
"еще" может стоять рядом с супругом и угрожать прямо перед собой или, обегая
вокруг него, направлять свою угрозу под любым углом к продольной оси
собственного тела, -- однако в подавляющем большинстве случаев она стоит
перед селезнем, грудью к нему, и угрожает через-плечо-назад. И когда я видел
однажды, как утка изолированной пары этого вида производила движения
натравливания "вхолостую" -- т.е. при отсутствии раздражающего объекта, --
она тоже угрожала через-плечо-назад, как будто видела несуществующего врага
именно в этом направлении.

У настоящих уток -- к которым принадлежит и наша кряква, предок
домашней утки, -- натравливание черезплечо-назад превратилось в единственно
возможную, обязательную форму движения, так что самка, прежде чем начать
натравливание, всегда становится грудью к селезню, как можно ближе к нему;
соответственно, когда он бежит или плывет -- она следует за ним вплотную.
Интересно, что движение головы через-плечо-назад до сих пор включает в
себя первоначальные ориентировочные реакции, которые у всех видов Тайогпа
породили фенотипически -- т.е. с точки зрения формы, внешнего облика --
подобную, но изменчивую форму движения. Лучше всего это заметно, когда утка
начинает натравливание в состоянии очень слабого возбуждения и лишь
постепенно приводит себя в ярость. При этом может случиться, что поначалу --
если враг стоит прямо перед ней -- она станет угрожать прямо вперед; но по
мере того как возрастает ее возбуждение, она проявляет неодолимое стремление
вытянуть шею назад через плечо. Что при этом всегда существует и другая
ориентирующая реакция, которая стремится обратить угрозу в сторону врага, --
это можно буквально "прочесть по глазам" утки: взгляд ее неизменно прикован
к предмету ее ярости, хотя новая, твердо закрепленная координация движения
тянет ее голову в другую сторону. Если бы утка говорила, она наверняка
сказала бы: "Я хочу пригрозить вон тому ненавистному чужому селезню, но
что-то оттягивает мне голову!" Наличие двух соперничающих друг с другом
тенденций движения можно доказать объективно и количественно, а именно:
если чужая птица, к которой обращена угроза, стоит перед уткой, то
отклонение головы в сторону поворота назад является наименьшим. Оно
увеличивается в точности настолько, насколько увеличивается угол между
продольной осью тела утки и направлением на врага. Если он стоит прямо за
нею, т.е. угол составляет 180 градусов, то утка при натравливании почти
достает клювом собственный хвост.1 1 Очевидно, автор имел в виду, что, по
мере нарастания возбуждения, утка сама отворачивается от "врага" и в конце
концов достает клювом собственный хвост -------------------------------
Это конфликтное поведение уток при натравливании допускает лишь
одно-единственное толкование, которое должно быть верным, каким бы странным
оно ни казалось на первый взгляд. К легкоразличимым факторам, из которых
первоначально возникли описанные движения, в ходе эволюционного развития
вида присоединился еще один, новый, Как уже сказано, у пеганки бегство к
супругу и нападение на врага "еще" вполне достаточны, чтобы полностью
объяснить поведение утки. Совершенно очевидно, что у кряквы действуют такие
же побуждения, но на обусловленные ими движения накладывается новое,
независимое от них. Сложность, чрезвычайно затрудняющая анализ общей
картины, состоит в том, что вновь возникшее в результате ритуализации
инстинктивное действие является наследственно закрепленной копией тех
действий, которые первоначально вызывались другими стимулами. Разумеется,
это действие от случая к случаю проявляется очень различно -- при различной
силе вызывающих его независимых стимулов, -- так что вновь возникающая
жесткая инстинктивная координация представляет собой лишь один часто
встречающийся вариант. Этот вариант затем схематизируется -- способом,
весьма напоминающим возникновение символов в истории человеческой культуры.
У кряквы первоначальное разнообразие направлений, в которых могли находиться
супруг и противник, схематически сузилось таким образом, что первый должен
стоять перед уткой, а второй за нею; из агрессивного "туда" к противнику и
из мотивированного бегством "сюда" к супругу получается слитое в жесткую
церемонию и весьма упорядоченное "туда-сюда", в котором эта упорядоченность,
регулярность уже сама по себе усиливает выразительность движений. Вновь
возникшее инстинктивное движение становится господствующим не сразу;
поначалу оно всегда существует наряду с неритуализованным образцом и в
первое время лишь слегка на него накладывается. Например, у огаря зачатки
координации, заставляющей голову утки двигаться при натравливании назад
через плечо, можно заметить лишь в том случае, если церемония выполняется
"вхолостую", т.е. при отсутствии врага. В противном случае угрожающее
движение обязательно направляется на него, за счет преобладания первичных
направляющих механизмов.
Процесс, только что описанный на примере натравливания кряквы, типичен
для любой филогенетической ритуализации. Она всегда состоит в том, что
возникают новые инстинктивные действия, форма которых копирует форму
изменчивого поведения, вызванного несколькими стимулами.
Для интересующихся наследственностью и происхождением видов здесь
следует добавить, что описанный процесс является прямой противоположностью
так называемой фенокопии. О фенокопии говорят тогда, когда внешние влияния,
действующие на отдельную особь, порождают картину ("фенотип"), аналогичную
той, которая в других случаях определяется наследственными факторами,
"копируют" эту картину. При ритуализации вновь возникающие наследственные
механизмы непостижимым образом копируют формы поведения, которые прежде были
фенотипически обусловлены совместным воздействием самых различных влияний
внешнего мира. Тут хорошо подошел бы термин "генокопия"; в нашем
юмористически окрашенном институтском жаргоне, для которого и специальные
термины отнюдь не святыня, часто используется термин "попокения".
На примере натравливания можно наглядно показать своеобразие
возникновения ритуала. У нырков натравливание ритуализовано несколько иначе
и более сложно.
Например, у красноносого нырка не только движение угрозы в сторону
врага, но и поворот к своему супругу в поисках защиты ритуален, т.е.
закреплен инстинктивным движением, возникшим специально для этого. Утка
этого вида периодически перемежает выбрасывание головы назад через плечо с
подчеркнутым поворотом к своему супругу, причем она каждый раз поднимает и
вновь опускает голову с поднятым клювом, что соответствует мимически
утрированному движению бегства.
У белоглазого нырка натравливающая самка угрожающе проплывает
значительное расстояние в сторону противника, а затем возвращается к
селезню, многократно поднимая клюв таким движением, которое в этом случае
совсем или почти совсем не отличается от движения при взлете.
Наконец, у гоголя натравливание стало почти совсем независимым от
присутствия собрата по виду, который олицетворял бы собою врага. Утка плывет
за своим селезнем и в правильном ритме производит размашистые движения шеей
и головой, попеременно направо-назад и налево-назад; не зная эволюционных
промежуточных ступеней, вряд ли можно в этом узнать движение угрозы.
Насколько далеко отходит в процессе прогрессирующей ритуализации форма
этих движений от формы их неритуализованных прообразов, настолько же
меняется и их значение. У пеганки натравливание "еще" вполне аналогично
обычной для этого вида угрозе, и его воздействие на селезня также лишь
незначительно отличается от того, какое наблюдается у ненатравливающих видов
уток и гусей, когда дружественный индивид нападает на чужого: селезень
заражается яростью Своего и присоединяется к нападению на Чужого. У
несколько более сильных и более драчливых огарей и особенно у египетских
гусей действие натравливания уже во много раз сильнее. У этих птиц
натравливание действительно заслуживает своего названия, потому что самцы у
них реагируют, как свирепые псы, ожидающие лишь хозяйского слова, чтобы по
этому вожделенному знаку дать волю своей ярости. У названных видов функция
натравливания тесно связана с функцией защиты участка. Хейнрот обнаружил,
что огари-самцы хорошо уживаются в общем загоне, если удалить оттуда всех
самок.
У настоящих уток и у нырков смысловое значение натравливания
развивалось в прямо противоположном направлении. У первых крайне редко
случается, чтобы селезень под влиянием натравливания самки действительно
напал на указанного ею "врага", который здесь на самом деле нуждается в
кавычках. У кряквы, например, натравливание означает просто-напросто брачное
предложение; причем приглашение не к спариванию -- специально для этого есть
так называемое "покачивание", которое выглядит совершенно иначе, -- а именно
к длительному брачному сожительству. Если селезень расположен принять это
предложение, то он поднимает клюв и, слегка отвернув голову от утки, очень
быстро произносит "рэбрэб, рэбрэб!" или же, особенно на воде, отвечает
совершенно определенной, столь же ритуализованной церемонией "прихлебывания
и прихорашивания". И то и другое означает, что селезень кряквы сказал свое
"Да" сватающейся к нему утке; при этом "рэбрэб" еще содержит какой-то след
агрессивности, но отвод головы в сторону при поднятом клюве -- это типичный
жест умиротворения. При крайнем возбуждении селезня может случиться, что он
и в самом деле слегка изобразит нападение на другого селезня, случайно
оказавшегося поблизости. При второй церемонии ("прихлебывание и
прихорашивание") этого не происходит никогда. Натравливание с одной стороны
и "прихлебывание с прихорашиванием" с другой -- взаимно стимулируют друг
друга; поэтому пара может продолжать их очень долго. Если даже ритуал
"прихлебывания и прихорашивания" возник из жеста смущения, в формировании
которого первоначально принимала участие и агрессия, -- в ритуализованном
движении, какое мы видим у речных уток, ее уже нет. У них церемония
выполняет роль чисто умиротворяющего жеста. У красноносого нырка и у других
нырков я вообще никогда не видел, чтобы натравливание утки побудило селезня
к серьезному нападению.
Таким образом, если у огарей и египетских гусей натравливание словесно
звучало бы: "Гони этого типа! Уничтожь его! Бей! ", то у нырков оно
означает, в сущности, всего лишь: "Я тебя люблю". У многих видов, стоящих
где-то посередине между этими двумя крайностями, как, например, у свиязи или
у кряквы, мы находим в качестве переходной ступени значение: "Ты мой герой,
тебе я доверяюсь!" Разумеется, сообщение, заключенное в этом символе,
меняется в зависимости от ситуации даже внутри одного и того же вида; но
постепенное изменение смысла символа, несомненно, происходило в указанном
направлении.
Можно привести еще много аналогичных примеров.
Скажем, у цихлид обычное плавательное движение превратилось в жест,
подзывающий мальков, а в одном особом случае даже в обращенный к ним
предупредительный сигнал; у кур кудахтанье при кормежке стало призывом,
обращенным к петуху, превратившись в звуковой сигнал недвусмысленного
сексуального содержания, и т.д. и т.д.
Мне хотелось бы подробнее рассмотреть лишь один ряд последовательной
дифференциации ритуализованных форм поведения, взятый из жизни насекомых. Я
обращаюсь к этому случаю не только потому, что он, пожалуй, еще лучше, чем
рассмотренные выше примеры, иллюстрирует параллели между филогенетическим
возникновением церемоний такого рода и культурно-историческим процессом
символизации, -- но еще и потому, что в этом случае символ не ограничивается
поведенческим актом, а приобретает материальную форму и превращается в
фетиш, в самом буквальном смысле этого слова.
У многих видов так называемых толкунчиков (немецкое название --
"танцующие мухи"), стоящих близко к ктырям (немецкое название --
"мухи-убийцы", "хищные мухи"), развился столь же красивый, сколь и
целесообразный ритуал, состоящий в том, что самец непосредственно перед
спариванием вручает своей избраннице пойманное им насекомое подходящих
размеров. Пока она занята тем, что вкушает этот дар, он может ее
оплодотворить без риска, что она съест его самого; а такая опасность у
мухоядных мух несомненна, тем более что самки у них крупнее самцов. Без
сомнения, именно эта опасность оказывала селекционное давление, в результате
которого появилось столь примечательное поведение. Но эта церемония
сохранилась и у такого вида, как северный толкунчик; а их самки, кроме этого
свадебного пира, никогда больше мух не едят. У одного из североамериканских
видов самцы ткут красивые белые шары, привлекающие самок оптически и
содержащие по нескольку мелких насекомых, съедаемых самкой во время
спаривания. Подобным же образом обстоит дело у мавританского толкунчика, у
которого самцы ткут маленькие развевающиеся вуали, иногда -- но не всегда --
вплетая в них что-нибудь съедобное. У веселой альпийской мухипортного,
больше всех других заслуживающей названия "танцующей мухи", самцы вообще
никаких насекомых больше не ловят, а ткут маленькую, изумительно красивую
вуаль, которую растягивают в полете между средними и задними лапками, и
самки реагируют на вид этих вуалей.
"Когда сотни этих крошечных шлейфоносцев носятся в воздухе искрящимся
хороводом, их маленькие, примерно в 2 мм, шлейфики, опалово блестящие на
солнце, являют собой изумительное зрелище" -- так описывает Хеймонс
коллективную брачную церемонию этих мух в новом издании Брэма.
Говоря о натравливании у утиных самок, я постарался показать, что
возникновение новой наследственной координации принимает весьма существенное
участие в образовании нового ритуала, и что таким образом возникает
автономная и весьма жестко закрепленная по форме последовательность
движений, т.е. не что иное, как новое инстинктивное действие. Пример
толкунчиков, танцевальные движения которых пока еще ждут более детального
анализа, может быть, подходит для того, чтобы показать нам другую, столь же
важную сторону ритуализации; а именно -- вновь возникающую реакцию, которой
животное отвечает на адресованное ему символическое сообщение сородича. У
тех видов толкунчиков, у которых самки получают лишь символические шлейфы
или шарики без съедобного содержимого, -- они с очевидностью реагируют на
эти фетиши ничуть не хуже или даже лучше, чем их прародительницы реагировали
на сугубо материальные дары в виде съедобной добычи. Таким образом возникает
не только несуществовавшее прежде инстинктивное действие с определенной
функцией сообщения у одного из сородичей, у "действующего лица", но и
врожденное понимание этого сообщения у другого, "воспринимающего лица". То,
что нам, при поверхностном наблюдении, кажется единой "церемонией", зачастую
состоит из целого ряда элементов поведения, взаимно вызывающих друг друга.
Вновь возникшая моторика ритуализованных поведенческих актов носит
характер вполне самостоятельного инстинктивного действия; так же и
стимулирующая ситуация -- которая в таких случаях в значительной степени
определяется ответным поведением сородича -- приобретает все свойства
удовлетворяющей инстинкт конечной ситуации: к ней стремятся ради нее самой.
Иными словами, последовательность действий, первоначально служившая каким-то
другим, объективным и субъективным целям, становится самоцелью, как только
превращается в автономный ритуал.
Было бы совершенно неверно считать ритуализованные движения
натравливания у кряквы или даже у нырка "выражением" любви или преданности
самки ее супругу.
Обособившееся инстинктивное действие -- это не побочный продукт, не
"эпифеномен" связи, соединяющей обоих животных; оно само и является этой
связью. Постоянное повторение таких связывающих пару церемоний выразительно
свидетельствует о силе автономного инстинкта, приводящего их в действие.
Если птица теряет супруга, то теряет и единственный объект, на который может
разряжать этот свой инстинкт; и способ, которым она ищет потерянного
партнера, носит все признаки так называемого аппетентного, поискового
поведения, т.е. неодолимого стремления вновь обрести ту спасительную внешнюю
ситуацию, в которой может разрядиться накопившийся инстинкт.
Здесь нужно подчеркнуть тот чрезвычайно важный факт, что в процессе
эволюционной ритуализации всегда возникает новый и совершенно автономный
инстинкт, который в принципе так же самостоятелен, как и любой из так
называемых "основных" инстинктов -- питание, размножение, бегство или
агрессия. Как и любой из названных, вновь появившийся инстинкт имеет место и
голос в (Великом Парламенте Инстинктов. И это опять-таки важно для нашей
темы, потому что именно инстинкты, возникшие в процессе ритуализации, очень
часто выступают в этом Парламенте против агрессии, направляют ее в
безопасное русло и тормозят ее проявления, вредные для вида. В главе о
личных привязанностях мы увидим, как выполняют эту чрезвычайно важную задачу
ритуалы, возникшие как раз из переориентированных движений нападения.
Ритуалы, возникающие в ходе истории человеческой культуры, не коренятся
в наследственности, а передаются традицией, так что каждый индивид должен
усвоить их заново путем обучения. Но, несмотря на это различие, параллели
заходят так далеко, что можно с полным правом опускать здесь кавычки, как
это и делал Хаксли. В то же время именно эти функциональные аналогии
показывают, как с помощью совершенно различных механизмов Великие
Конструкторы достигают почти одинаковых результатов.
У животных нет символов, передаваемых по традиции из поколения в
поколение. Вообще, если захотеть дать определение животного, которое
отделяло бы его от человека, то именно здесь и следует провести границу.
Впрочем, и у животных случается, что индивидуально приобретенный опыт
передается от старших к молодым посредством обучения. Такая подлинная
традиция существует лишь у тех форм животных, у которых высокая способность
к обучению сочетается с высоким развитием общественной жизни. Явления такого
рода доказаны, например, у галок, серых гусей и крыс. Однако эти
передаваемые знания ограничиваются самыми простыми вещами, такими как знание
маршрутов, определенных видов пищи или опасных врагов, а у крыс еще и знание
опасности ядов.
Необходимым общим элементом, который присутствует как в этих простых
традициях у животных, так и в высочайших культурных традициях у человека,
является привычка. Жестко закрепляя уже приобретенное, она играет такую же
роль в становлении традиций, как наследственность в эволюционном
возникновении ритуалов.
Решающая роль привычки при простом обучении маршруту у птицы может дать
результат, похожий на возникновение сложных культурных ритуалов у человека;
насколько похожий -- это я понял однажды из-за случая, которого не забуду
никогда. В то время основным моим занятием было изучение молодой серой
гусыни, которую я воспитывал, начиная с яйца, так что ей пришлось перенести
на мою персону все поведение, какое в нормальных условиях относилось бы к ее
родителям. Об этом замечательном процессе, который мы называем
запечатленном, и о самой гусыне Мартине подробно рассказано в одной из моих
прежних книг. Мартина в самом раннем детстве приобрела одну твердую
привычку. Когда в недельном возрасте она была уже вполне в состоянии
взбираться по лестнице, я попробовал не нести ее к себе в спальню на руках,
как это бывало каждый вечер до того, а заманить, чтобы она шла сама. Серые
гуси плохо реагируют на любое прикосновение, пугаются, так что по
возможности лучше их от этого беречь. В холле нашего альтенбергского дома
справа от центральной двери начинается лестница, ведущая на верхний этаж.
Напротив двери -- очень большое окно. И вот, когда Мартина, послушно следуя
за мной по пятам, вошла в это помещение, -- она испугалась непривычной
обстановки и устремилась к свету, как это всегда делают испуганные птицы;
иными словами, она прямо от двери побежала к окну, мимо меня, а я уже стоял
на первой ступеньке лестницы. У окна она задержалась на пару секунд, пока не
успокоилась, а затем снова пошла следом -- ко мне на лестницу и за мной
наверх. То же повторилось и на следующий вечер, но на этот раз ее путь к
окну оказался несколько короче, и время, за которое она успокоилась, тоже
заметно сократилось. В последующие дни этот процесс продолжался: полностью
исчезла задержка у окна, а также и впечатление, что гусыня вообще чего-то
пугается. Проход к окну все больше приобретал характер привычки, -- и
выглядело прямо-таки комично, когда Мартина решительным шагом подбегала к
окну, там без задержки разворачивалась, так же решительно бежала назад к
лестнице и принималась взбираться на нее. Привычный проход к окну становился
все короче, а от поворота на 180o оставался поворот на все меньший угол.
Прошел год -- и от всего того пути остался лишь один прямой угол: вместо
того чтобы прямо от двери подниматься на первую ступеньку лестницы у ее
правого края, Мартина проходила вдоль ступеньки до левого края и там, резко
повернув вправо, начинала подъем.
В это время случилось, что однажды вечером я забыл впустить Мартину в
дом и проводить ее в свою комнату; а когда наконец вспомнил о ней, наступили
уже глубокие сумерки. Я заторопился к двери, и едва приоткрыл ее -- гусыня в
страхе и спешке протиснулась в дом через щель в двери, затем у меня между
ногами и, против своего обыкновения, бросилась к лестнице впереди меня. А
затем она сделала нечто такое, что тем более шло вразрез с ее привычкой: она
уклонилась от своего обычного пути и выбрала кратчайший, т.е. взобралась на
первую ступеньку с ближней, правой стороны и начала подниматься наверх,
срезая закругление лестницы. Но тут произошло нечто поистине потрясающее:
добравшись до пятой ступеньки, она вдруг остановилась, вытянула шею и
расправила крылья для полета, как это делают дикие гуси при сильном испуге.
Кроме того она издала предупреждающий крик и едва не взлетела. Затем, чуть
помедлив, повернула назад, торопливо спустилась обратно вниз, очень
старательно, словно выполняя чрезвычайно важную обязанность, пробежала свой
давнишний дальний путь к самому окну и обратно, снова подошла к лестнице --
на этот раз "по уставу", к самому левому краю, -- и стала взбираться наверх.
Добравшись снова до пятой ступеньки, она остановилась, огляделась, затем
отряхнулась и произвела движение приветствия. Эти последние действия всегда
наблюдаются у серых гусей, когда пережитый испуг уступает место успокоению.
Я едва верил своим глазам. У меня не было никаких сомнений по поводу
интерпретации этого происшествия: привычка превратилась в обычай, который
гусыня не могла нарушить без страха.
Описанное происшествие и его толкование, данное выше, многим могут
показаться попросту комичными; но я смею заверить, что знатоку высших
животных подобные случаи хорошо известны. Маргарет Альтман, которая в
процессе наблюдения за оленями-вапити и лосями в течение многих месяцев шла
по следам своих объектов со старой лошадью и еще более старым мулом, сделала
чрезвычайно интересные наблюдения и над своими непарнокопытными
сотрудниками. Стоило ей лишь несколько раз разбить лагерь на одном и том же
месте -- и оказалось совершенно невозможно провести через это место ее
животных без того, чтобы хоть символически, короткой остановкой со снятием
вьюков, разыграть разбивку и свертывание лагеря. Существует старая
трагикомическая история о проповеднике из маленького городка на американском
Западе, который, не зная того, купил лошадь, перед тем много лет
принадлежавшую пьянице. Этот Россинант заставлял своего преподобного хозяина
останавливаться перед каждым кабаком и заходить туда хотя бы на минуту. В
результате он приобрел в своем приходе дурную славу и в конце концов на
самом деле спился от отчаяния. Эта история всегда рассказывается лишь в
качестве шутки, но она может быть вполне правдива, по крайней мере в том,
что касается поведения лошади.
Воспитателю, этнологу, психологу и психиатру такое поведение высших
животных должно показаться очень знакомым. Каждый, кто имеет собственных
детей -- или хотя бы мало-мальски пригоден в качестве дядюшки, -- знает по
собственному опыту, с какой настойчивостью маленькие дети цепляются за
каждую деталь привычного: например, как они впадают в настоящее отчаяние,
если, рассказывая им сказку, хоть немного уклониться от однажды
установленного текста. А кто способен к самонаблюдению, тот должен будет
признаться себе, что и у взрослого цивилизованного человека привычка, раз уж
она закрепилась, обладает большей властью, чем мы обычно сознаем. Однажды я
внезапно осознал, что разъезжая по Вене в автомобиле, как правило использую
разные пути для движения к какой-то цели и обратно от нее. Произошло это в
то время, когда еще не было улиц с односторонним движением, вынуждающих
ездить именно так. И вот я попытался победить в себе раба привычки и решил
проехать "туда" по обычной обратной дороге, и наоборот. Поразительным
результатом этого эксперимента стало несомненное чувство боязливого
беспокойства, настолько неприятное, что назад я поехал уже по привычной
дороге.
Этнолог, услышав мой рассказ, сразу вспомнил бы о так называемом
"магическом мышлении" многих первобытных народов, которое вполне еще живо и
у цивилизованного человека. Оно заставляет большинство из нас прибегать к
унизительному мелкому колдовству вроде "тьфу-тьфу-тьфу!" в качестве
противоядия от "сглаза" или придерживаться старого обычая бросать через
левое плечо три крупинки из просыпанной солонки и т.д., и т.п.
Наконец, психиатру и психоаналитику описанное поведение животных
напомнит навязчивую потребность повторения, которая обнаруживается при
определенной форме невроза -- "невроз навязчивых состояний" -- и в более или
менее мягких формах наблюдается у очень многих детей. Я отчетливо помню, как
в детстве внушил себе, что будет ужасно, если я наступлю не на камень, а на
промежуток между плитами мостовой перед Венской ратушей. Как раз такую
детскую фантазию неподражаемо показал А. А. Милн в одном из своих
стихотворений.
Все эти явления тесно связаны одно с другим, потому что имеют общий
корень в одном и том же механизме поведения, целесообразность которого для
сохранения вида совершенно несомненна. Для существа, лишенного понимания
причинных взаимосвязей, должно быть в высшей степени полезно придерживаться
той линии поведения, которая уже -- единожды или повторно -- оказывалась
безопасной и ведущей к цели. Если неизвестно, какие именно детали общей
последовательности действий существенны для успеха и безопасности, то лучше
всего с рабской точностью повторять ее целиком. Принцип "как бы чего не
вышло" совершенно ясно выражается в уже упомянутых суевериях: забыв
произнести заклинание, люди испытывают страх.
Даже когда человек знает о чисто случайном возникновении какой-либо
привычки и прекрасно понимает, что ее нарушение не представляет ровно
никакой опасности -- как в примере с моими автомобильными маршрутами, --
возбуждение, бесспорно связанное со страхом, вынуждает все-таки
придерживаться ее, и мало-помалу отшлифованное таким образом поведение
превращается в "любимую" привычку. До сих пор, как мы видим, у животных и у
человека все обстоит совершенно одинаково. Но когда человек уже не сам
приобретает привычку, а получает ее от своих родителей, от своей культуры,
-- здесь начинает звучать новая и важная нота. Во-первых, теперь он уже не
знает, какие причины привели к появлению данных правил; благочестивый еврей
или мусульманин испытывают отвращение к свинине, не имея понятия, что его
законодатель ввел на нее суровый запрет из-за опасности трихинеллеза. А
во-вторых, удаленность во времени и обаяние мифа придают фигуре
Отца-Законодателя такое величие, что все его предписания кажутся
божественными, а их нарушение превращается в грех.
В культуре североамериканских индейцев возникла прекрасная церемония
умиротворения, которая увлекла мою фантазию, когда я еще сам играл в
индейцев: курение калюмета, трубки мира. Впоследствии, когда я больше узнал
об эволюционном возникновении врожденных ритуалов, об их значении для
торможения агрессии и, главное, о поразительных аналогиях между
филогенетическим и культурным возникновением символов, у меня однажды,
словно живая, вдруг возникла перед глазами сцена, которая должна была
произойти, когда впервые два индейца стали из врагов друзьями из-за того,
что вместе раскурили трубку.
Пятнистый Волк и Крапчатый Орел, боевые вожди двух соседних племен сиу,
оба старые и опытные воины, слегка уставшие убивать, решили предпринять
малоупотребительную до этого попытку: они хотят попробовать договориться о
правах охоты на вот этом острове, что омывается маленькой Бобровой речкой,
разделяющей охотничьи угодья их племен, вместо того чтобы сразу браться за
томагавки. Это предприятие с самого начала несколько тягостно, поскольку
можно опасаться, что готовность к переговорам будет расценена как трусость.
Потому, когда они наконец встречаются, оставив позади свою свиту и оружие,
-- оба они чрезвычайно смущены; но ни один не смеет признаться в этом даже
себе, а уж тем более другому. И вот они идут друг другу навстречу с
подчеркнуто гордой, даже вызывающей осанкой, сурово смотрят друг на друга,
усаживаются со всем возможным достоинством... А потом, в течение долгого
времени, ничего не происходит, ровно ничего. Кто когда-нибудь вел переговоры
с австрийским или баварским крестьянином о покупке или обмене земли или о
другом подобном деле, тот знает: кто первым заговорил о предмете, ради
которого происходит встреча, -- тот уже наполовину проиграл. У индейцев
должно быть так же; и трудно сказать, как долго те двое просидели так друг
против друга.
Но если сидишь и не смеешь даже шевельнуть лицевым мускулом, чтобы не
выдать своего волнения; если охотно сделал бы что-нибудь -- много чего
сделал бы! -- но веские причины не допускают этих действий; короче говоря, в
конфликтной ситуации часто большим облегчением бывает сделать что-то третье,
что-то нейтральное, что не имеет ничего общего ни с одним из противоположных
мотивов, а кроме того позволяет еще и показать свое равнодушие к ним обоим.
В науке это называется смещенным действием, а в обиходном языке -- жестом
смущения. Все курильщики, кого я знаю, в случае внутреннего конфликта делают
одно и то же: лезут в карман и закуривают свою трубку или сигарету. Могло ли
быть иначе у того народа, который первым открыл табак, у которого мы
научились курить?
Вот так Пятнистый Волк -- или, быть может, то был Крапчатый Орел --
раскурил тогда свою трубку, которая в тот раз вовсе не была еще трубкой
мира, и другой индеец сделал то же самое.
Кому он не знаком, этот божественный, расслабляющий катарсис курения?
Оба вождя стали спокойнее, увереннее в себе, и эта разрядка привела к
полному успеху переговоров. Быть может, уже при следующей встрече один из
индейцев тотчас же раскурил свою трубку; быть может, когда-то позже один из
них оказался без трубки, и другой -- уже более расположенный к нему --
предложил свою, покурить вместе... А может быть, понадобилось бесчисленное
повторение подобных происшествий, чтобы до общего сознания постепенно дошло,
что индеец, курящий трубку, с гораздо большей вероятностью готов к
соглашению, чем индеец без трубки. Возможно, прошли сотни лет, прежде чем
символика совместного курения однозначно и надежно обозначила мир.
Несомненно одно: то, что вначале было лишь жестом смущения, на протяжении
поколений закрепилось в качестве ритуала, который связывал каждого индейца
как закон. После совместно выкуренной трубки нападение становилось для него
совершенно невозможным -- в сущности, из-за тех же непреодолимых внутренних
препятствий, которые заставляли лошадей Маргарет Альтман останавливаться на
привычном месте бивака, а Мартину -- бежать к окну.
Однако, выдвигая на первый план вынуждающее или запрещающее действие
культурно-исторически возникших ритуалов, мы допустили бы чрезвычайную
односторонность и даже проглядели бы существо дела. Хотя ритуал
предписывается и освящается надличностным законом, обусловленным традицией и
культурой, -- он неизменно сохраняет характер любимой привычки; более того,
его любят гораздо сильнее, в нем ощущают потребность еще большую, нежели в
привычке, возникшей в течение лишь одной индивидуальной жизни. Именно в этой
любви сокрыт смысл торжественности ритуальных движений и внешнего
великолепия церемоний каждой культуры. Когда иконоборцы считают пышность
ритуала не только несущественной, но даже вредной формальностью, отвлекающей
от внутреннего углубления в Сущность, -- они ошибаются. Одна из важнейших,
если не самая важная функция, какую выполняют и культурно -- и эволюционно
возникшие ритуалы, состоит в том, что и те и другие действуют как
самостоятельные, активные стимулы социального поведения. Если мы откровенно
радуемся пестрым атрибутам какого-нибудь старого обычая -- например, украшая
рождественскую елку и зажигая на ней свечи, -- это значит, что традицию мы
любим. Но от теплоты этого чувства зависит наша верность некоему символу и
всему тому, что он представляет. Эта теплота чувства и придает для нас
ценность плодам нашей культуры.
Собственная жизнь этой культуры, создание какой-то общности, стоящей
над отдельной личностью и более продолжительной, чем жизнь отдельного
человека, -- одним словом, все, что составляет подлинную человечность,
основано именно на обособлении ритуала, превращающем его в автономный мотив
человеческого поведения.
Образование ритуалов посредством традиций безусловно стояло у истоков
человеческой культуры, так же как перед тем, на гораздо более низком уровне,
филогенетическое образование ритуалов стояло у зарождения социальной жизни
высших животных. Аналогии между этими ритуалами, которые мы обобщенно
подчеркиваем, легко понять из требований, предъявляемых к ритуалам их общей
функцией.
В обоих случаях какое-то действие, посредством которого вид или
культурное сообщество преодолевает какието внешние обстоятельства,
приобретает совершенно новую функцию -- функцию сообщения. Первоначальное
назначение таких действий может сохраняться и в дальнейшем, но часто оно
отходит все дальше на задний план и в конечном итоге может исчезнуть совсем,
так что происходит типичная смена функции. Из этого сообщения в свою очередь
могут произойти две одинаково важных функции, каждая из которых в известной
степени является и коммуникативной. Первая -- это направление агрессии в
безопасное русло; вторая -- построение прочного союза, удерживающего вместе
двух или большее число собратьев по виду. В обоих случаях селекционное
давление новой функции производит аналогичные изменения формы
первоначального, неритуализованного действия. Сведение множества
разнообразных возможностей поведения к одному-единственному, жестко
закрепленному действию, несомненно, уменьшает опасность двусмысленности
сообщения. Та же цель может быть достигнута строгой фиксацией частоты и
амплитуды определенной последовательности движений. Десмонд Моррис обнаружил
это явление и назвал его "типичной интенсивностью" движения, служащего
сигналом. Жесты ухаживания или угрозы у животных дают множество примеров
этой "типичной интенсивности"; столь же много таких примеров и в
человеческих церемониях культурно-исторического происхождения. Ректор и
деканы входят в актовый зал университета размеренным шагом; пение
католических священников во время мессы в точности регламентировано
литургическими правилами и по высоте, и по ритму, и по громкости. Сверх
того, многократное повторение сообщения усиливает его однозначность;
ритмическое повторение какого-либо движения характерно для многих ритуалов,
как инстинктивных, так и культурного происхождения. Информативная ценность
ритуализованных движений в обоих случаях еще усиливается утрированием всех
тех элементов, которые уже в неритуализованной исходной форме передавали
адресату оптический или акустический сигнал, в то время как другие элементы
-- механические -- редуцируются либо вовсе исключаются.
Это "мимическое преувеличение" может вылиться в церемонию, на самом
деле очень родственную символу, которая производит театральный эффект,
впервые подмеченный Джулианом Хаксли при наблюдении чомги. Богатство форм и
красок, развитых для выполнения этой специальной функции, сопутствует как
филогенетическому, так и культурно-историческому возникновению ритуалов.
Изумительные формы и краски сиамских бойцовых рыбок, оперение райских птиц,
поразительная расцветка мандрилов спереди и сзади -- все это возникло для
того, чтобы усиливать действие определенных ритуализованных движений. Вряд
ли можно сомневаться в том, что все человеческое искусство первоначально
развивалось на службе ритуала и что автономное искусство -- "Искусство для
искусства" -- появилось лишь на следующем этапе культурного развития.
Непосредственная причина всех изменений, за счет которых ритуалы,
возникшие филогенетически и культурноисторически, стали так похожи друг на
друга, -- это, безусловно, селекционное давление, формирующее сигнал:
необходимо, чтобы посылаемые сигналы соответствовали ограниченным
способностям восприятия у того адресата, который должен избирательно
реагировать на эти сигналы, иначе система не будет работать. А
сконструировать приемник, избирательно реагирующий на сигнал, тем проще, чем
проще (а значит, однозначнее) сами сигналы. Разумеется, передатчик и
приемник оказывают друг на друга селекционное давление, влияющее на их
развитие, и таким образом -- во взаимном приспособлении -- оба могут стать в
высшей степени специализированными.
Многие инстинктивные ритуалы, многие культурные церемонии, даже слова
всех человеческих языков обязаны своей нынешней формой этому процессу
взаимного приспособления передатчика и приемника; тот и другой являются
партнерами в исторически развивавшейся системе связи. В таких случаях часто
бывает невозможно проследить возникновение ритуала, обнаружить его
неритуализованный прототип, потому что форма его изменилась до
неузнаваемости. Но если переходные ступени линии развития можно изучить у
других, ныне живущих видов -- или в других, ныне существующих культурах, --
такое сравнительное исследование может позволить пройти назад по той тропе,
вдоль которой шла в своем развитии нынешняя форма какой-нибудь причудливой и
сложной церемонии. Именно это и придает сравнительным исследованиям такую
привлекательность.
Как при филогенетической, так и при культурной ритуализации вновь
развивающийся шаблон поведения приобретает самостоятельность совершенно
особого рода.
И инстинктивные, и культурные ритуалы становятся автономными
мотивациями поведения, потому что сами они превращаются в новую цель,
достижение которой становится насущной потребностью организма. Самая
сущность ритуала как носителя независимых мотивирующих факторов ведет к
тому, что он перерастает свою первоначальную функцию коммуникации и
приобретает способность выполнять две новые, столь же важные задачи; а
именно -- сдерживание агрессии и формирование связей между особями одного и
того же вида. Мы уже видели, каким образом церемония может превратиться в
прочный союз, соединяющий определенных индивидов; в 11-й главе я подробно
покажу, как церемония, сдерживающая агрессию, может развиться в фактор,
определяющий все социальное поведение, который в своих внешних проявлениях
сравним с человеческой любовью и дружбой.
Два шага развития, ведущие в ходе культурной ритуализации от
взаимопонимания к сдерживанию агрессии -- а оттуда дальше к образованию
личных связей, -- безусловно аналогичны тем, какие наблюдаются в эволюции
инстинктивных ритуалов, показанной в 11-й главе на примере триумфального
крика гусей. Тройная функция -- запрет борьбы между членами группы,
удержание их в замкнутом сообществе и отграничение этого сообщества от
других подобных групп -- настолько явно проявляется и в ритуалах культурного
происхождения, что эта аналогия наталкивает на ряд важных соображений.

Существование любой группы людей, превосходящей по своим размерам такое
сообщество, члены которого могут быть связаны личной любовью и дружбой,
основывается на этих трех функциях культурно-ритуализованного поведения.
Общественное поведение людей пронизано культурной ритуализацией до такой
степени, что именно из-за ее вездесущности это почти не доходит до нашего
сознания. Если захотеть привести пример заведомо неритуализованного
поведения человека, то придется обратиться к таким действиям, которые
открыто не производятся, как неприкрытая зевота или потягивание, ковыряние в
носу или почесывание в неудобоназываемых частях тела.
Все, что называется манерами, разумеется, жестко закреплено культурной
ритуализацией. "Хорошие" манеры -- по определению -- это те, которые
характеризуют собственную группу; мы постоянно руководствуемся их
требованиями, они становятся нашей второй натурой. В повседневной жизни мы
не осознаем, что их назначение состоит в торможении агрессии и в создании
социального союза. Между тем, именно они и создают "групповую общность", как
это называется у социологов.
Функция манер как средства постоянного взаимного умиротворения членов
группы становится ясной сразу же, когда мы наблюдаем последствия выпадения
этой функции. Я имею в виду не грубое нарушение обычаев, а всего лишь
отсутствие таких маленьких проявлений учтивости, как взгляды или жесты,
которыми человек обычно реагирует, например, на присутствие своего ближнего,
входя в какое-то помещение. Если кто-то считает себя обиженным членами своей
группы и входит в комнату, в которой они находятся, не исполнив этого
маленького ритуала учтивости, а ведет себя так, словно там никого нет, --
такое поведение вызывает раздражение и враждебность точно так же, как и
открыто агрессивное поведение. Фактически, такое умышленное подавление
нормальной церемонии умиротворения на самом деле равнозначно открытому
агрессивному поведению.
Любое отклонение от форм общения, характерных для определенной группы,
вызывает агрессию, и потому члены такой группы оказываются вынуждены точно
выполнять все нормы социального поведения. С нонконформистом обращаются так
же скверно, как с чужаком; в простых группах, примером которых может служить
школьный класс или небольшое воинское подразделение, его самым жестоким
образом выживают. Каждый университетский преподаватель, имевший детей и
работавший в разных частях страны, мог наблюдать, с какой невероятной
быстротой ребенок усваивает местный диалект, чтобы школьные товарищи не
отвергли его. Однако дома родной диалект сохраняется. Характерно, что такого
ребенка очень трудно побудить заговорить на чужом языке (выученном в школе)
в домашнем кругу, разве что попросить его прочесть наизусть стихи. Я
подозреваю, что негласная принадлежность к какой-то другой группе, кроме
семьи, ощущается маленькими детьми как предательство.
Развившиеся в культуре социальные нормы и ритуалы так же характерны для
малых и больших человеческих групп, как врожденные признаки, приобретенные в
процессе филогенеза, характерны для подвидов, видов, родов и более крупных
таксономических единиц. Историю их развития можно реконструировать методами
сравнительного анализа. Их взаимные различия, возникшие в ходе исторического
развития, создают границы между разными культурными сообществами, подобно
тому как дивергенция признаков создает границы между видами. Поэтому Эрик
Эриксон имел все основания назвать этот процесс "псевдовидообразованием".
Хотя это псевдообразование происходит несравненно быстрее, чем
филогенетическое обособление видов, но и на него требуется время. Начала
такого процесса в миниатюре -- возникновение в группе какого-то обычая и
дискриминацию непосвященных -- можно увидеть в любой группе детей; но чтобы
придать каким-либо групповым социальным нормам и ритуалам прочность и
нерушимость, необходимо, по-видимому, их непрерывное существование в течение
по крайней мере нескольких поколений. Поэтому наименьший культурный
псевдовид, какой я могу себе представить, -- это содружество бывших учеников
какойнибудь школы, имеющей сложившиеся традиции; просто поразительно, как
такая группа людей сохраняет свой характер псевдовида в течение долгих и
долгих лет. Часто высмеиваемая в наши дни "старая школьная дружба" -- это
нечто весьма реальное. Когда я встречаю человека с "аристократическим"
носовым прононсом, -- ученика бывшей Шотландской гимназии, -- я невольно
чувствую тягу к нему, я склонен ему доверять и веду себя с ним заметно
любезнее, чем с совершенно посторонним человеком.
Важная функция вежливых манер особенно хорошо поддается изучению при
социальных контактах между различными группами и подгруппами человеческих
культур.
Значительная часть привычек, определяемых хорошими манерами,
представляет собой ритуализованное в культуре утрирование жестов покорности,
большинство из которых, вероятно, восходит к филогенетически
ритуализованному поведению, имевшему тот же смысл. Местные понятия о хороших
манерах в различных культурных подгруппах требуют количественно различного
подчеркивания этих выразительных движений. Хорошим примером может послужить
жест, обозначающий внимание к собеседнику, который состоит в том, что
слушатель вытягивает шею и одновременно поварачивает голову, подчеркнуто
"подставляя ухо" говорящему. Это движение выражает готовность внимательно
слушать и, в случае надобности, повиноваться. В учтивых манерах некоторых
азиатских культур этот жест очень сильно утрирован; в Австрии это один из
самых распространенных жестов вежливости, особенно у женщин из хороших
семей, в других же центральноевропейских странах он, по-видимому,
распространен меньше. В некоторых областях северной Германии он сведен к
минимуму или вовсе отсутствует; в здешней культуре считается корректным и
учтивым, чтобы слушатель держал голову ровно и смотрел говорящему прямо в
лицо, как это требуется от солдата, получающего приказ. Когда я приехал из
Вены в Кенигсберг, -- а между этими городами разница, о которой идет речь,
особенно велика, -- прошло довольно много времени, прежде чем я привык к
жесту вежливого внимания, принятому у восточнопрусских дам. Я ожидал от
женщины, с которой разговаривал, что она хоть слегка отклонит голову, и
потому -- когда она сидела очень прямо и смотрела мне прямо в лицо -- не мог
отделаться от мысли, что говорю что-то неподобающее.
Разумеется, значение таких жестов учтивости определяется исключительно
соглашением между передатчиком и приемником в одной и той же системе связи.
При общении культур, в которых эти соглашения различны, неизбежно возникают
недоразумения.
Если измерять жест японца, "подставляющего ухо", восточнопрусским
масштабом, то его можно расценить как проявление жалкого раболепия; на
японца же вежлиое внимание прусской дамы произведет впечатление непримиримой
враждебности.
Даже очень небольшие различия в соглашениях этого рода могут вызывать
неправильное истолкование культурно-ритуализованных выразительных движений.
Англичане или немцы часто считают южан "ненадежными" только потому, что
истолковывают их утрированные жесты дружелюбия в соответствии со своим
собственным соглашением и ожидают от них гораздо большего, чем стояло за
этими жестами в действительности. Непопулярность северных немцев, особенно
из Пруссии, в южных странах часто бывает основана на обратном недоразумении.
В хорошем американском обществе я наверняка часто казался грубым просто
потому, что мне бывало трудно улыбаться так часто, как это предписывают
американские манеры.
Несомненно, что эти мелкие недоразумения весьма способствуют взаимной
неприязни разных культурных групп. Человек, неправильно понявший -- как это
описано выше -- социальные жесты представителей другой культуры, чувствует
себя предательски обманутым и оскорбленным. Уже простая неспособность понять
выразительные жесты и ритуалы другой культуры возбуждает такое недоверие и
страх, что это легко может привести к открытой агрессии.
От незначительных особенностей языка или поведения, объединяющих самые
малые сообщества, идет непрерывная гамма переходов к весьма сложным,
сознательно выполняемым и воспринимаемым в качестве символов социальным
нормам и ритуалам, которые связывают крупнейшие социальные сообщества людей
-- нации, культуры, религии или политические идеологии. В принципе вполне
возможно исследовать эти системы сравнительным методом, иными словами --
изучить законы этого псевдовидообразования, хотя такая задача наверняка
оказалась бы сложнее, чем исследование возникновения видов, поскольку часто
пришлось бы сталкиваться с взаимным наложением разных понятий группы, как,
например, национальное и религиозное сообщества.
Я уже подчеркивал, что каждая ритуализованная норма социального
поведения приобретает движущую силу за счет эмоциональной подоплеки. Эрик
Эриксон недавно показал, что привычка к различению добра и зла начинается в
раннем детстве и продолжает развиваться до самой зрелости человека. В
принципе нет никакой разницы между упорством в соблюдении правил опрятности,
внушенных нам в раннем детстве, и верностью национальным или политическим
традициям, нормам и ритуалам, в соответствии с которыми нас формировала
дальнейшая жизнь. Жесткость традиционного ритуала и настойчивость, с которой
мы его придерживаемся, существенны для выполнения его необходимой функции.
Но в то же время он, как и сравнимые с ним жестко закрепленные инстинктивные
акты социального поведения, требует контроля со стороны нашей разумной,
ответственной морали.
Правильно и закономерно, что мы считаем "хорошими" те обычаи, которым
научили нас родители; что мы свято храним социальные ритуалы, переданные нам
традицией нашей культуры. Но мы должны, со всей силой своего ответственного
разума, подавлять нашу естественную склонность относиться к социальным
нормам и ритуалам других культур как к неполноценным. Темная сторона
псевдовидообразования состоит в том, что оно подвергает нас опасности не
считать людьми представителей других псевдовидов. Очевидно, именно это и
происходит у многих первобытных племен, в языках которых название
собственного племени синонимично слову "люди". Когда они съедают убитых
воинов враждебного племени, то, с их точки зрения, это вовсе не людоедство.
Моральные выводы из естественной истории псевдовидообразования состоят
в том, что мы должны научиться терпимости к другим культурам, должны
отбросить свою культурную или национальную спесь -- и уяснить себе, что
социальные нормы и ритуалы других культур, которым их представители хранят
такую же верность, как мы своим, с тем же правом могут уважаться и считаться
священными. Без терпимости, вытекающей из этого осознания, человеку слишком
легко увидеть воплощение зла в том, что для его соседа является наивысшей
святыней. Как раз нерушимость социальных норм и ритуалов, в которой состоит
их величайшая ценность, может привести к самой
ужасной из войн, к религиозной войне. И именно она грозит нам сегодня!
Здесь снова возникает опасность, что меня неверно поймут, как это часто
бывает, когда я обсуждаю человеческое поведение с точки зрения
естествознания. Я на самом деле сказал, что человеческая верность всем
традиционным обычаям обусловлена попросту привычкой и животным страхом ее
нарушить; далее я подчеркнул, что все человеческие ритуалы возникли
естественным путем, в значительной степени аналогичным эволюции социальных
инстинктов у животных и у человека. Более того, я даже четко пояснил, что
все унаследованное человеком из традиции и свято чтимое -- не является
абсолютной этической нормой, а освящено лишь в рамках определенной культуры.
Но все это никоим образом не отрицает важность и необходимость той твердой
верности, с которой любой порядочный человек хранит унаследованные обычаи
своей культуры.
Так не будем же глумиться над рабом привычки, сидящим в человеке,
который возбудил в нем привязанность к ритуалу и заставляет держаться за
этот ритуал с упорством, достойным, казалось бы, лучшего применения. Мало
вещей более достойных! Если бы Привычное не закреплялось и не обособлялось,
как описано выше, если бы оно не превращалось в священную самоцель -- не
было бы ни достоверного сообщения, ни надежного взаимопонимания, ни
верности, ни закона. Клятвы никого не связывают и договоры ничего не стоят,
если у партнеров, заключающих договор, нет общей основы -- нерушимых,
превратившихся в обряды обычаев, нарушение которых вызывает у них тот самый
уничтожающий страх, что охватил мою маленькую Мартину на пятой ступеньке
нашей лестницы в холле.