Untitled Document

10. КРЫСЫ

Где дьявол праздник свой справляет,
Он ярость партий распаляет --
И ужас потрясает мир.
Гете

Существует тип социальной организации, характеризующийся такой формой
агрессии, с которой мы еще не встречались, а именно -- коллективной борьбой
одного сообщества против другого. Я постараюсь
показать, что нарушения именно этой, социальной формы внутривидовой
агрессии в самую первую очередь играют роль "Зла", в собственном смысле
этого слова. Именно поэтому социальная организация такого рода представляет
собой модель, на которой наглядно проявляются некоторые из опасностей,
угрожающих нам самим. В своем поведении с членами собственного сообщества
животные, о которых пойдет речь, являются истинным образцом всех социальных
добродетелей. Но они превращаются в настоящих извергов, когда им приходится
иметь дело с членом любого другого сообщества, кроме своего. Сообщества
такого типа всегда слишком многочисленны для того, чтобы каждое животное
могло персонально знать всех остальных; принадлежность
к определенной группе узнается по определенному запаху, свойствен ному
всем ее членам.
Про общественных насекомых с давних пор известно, что их сообщества,
зачастую насчитывающие до нескольких миллионов членов, по сути дела являются
семьями, поскольку состоят из потомков одной-единственной самки или одной
пары, основавшей колонию. Давно известно и то, что у пчел, термитов и
муравьев члены такой гигантской семьи узнают друг друга по характерному
запаху улья -- или соответственно муравейника -- и что неизбежно
смертоубийство,если, скажем, член чужой колонии по ошибке забредет не в свое
гнездо или если экспериментатор-человек поставит бесчеловечный опыт,
перемешав две колонии.
Насколько я знаю, только с 1950-го года стало известно, что у
млекопитающих -- а именно у грызунов -- тоже существуют гигантские семьи,
которые ведут себя точно так же . Это важное открытие сделали почти
одновременно и совершенно независимо друг от друга Ф.Штайнигер и и
Эйбл-Эйбесфельдт; один на серых крысах, а другой на домовых мышах.
Эйбл, который в то время еще работал на биологической станции
Вильхельминенберг у Отто Кенига, следовал здравому принципу жить в
максимально близком контакте с изучаемыми животными; мышей, бегавших по его
бараку, он не только не преследовал, но регулярно подкармливал и вел себя
так спокойно и осторожно, что в конце концов совершенно приручил их и мог
без помех наблюдать за ними в непосредственной близости. Однажды случилось
так, что раскрылась большая клетка, в которой Эйбл держал целую партию
крупных темных лабораторных мышей, довольно близких к диким. Как только эти
животные отважились выбраться из клетки и забегали по комнате -- местные
дикие мыши тотчас напали на них, прямо-таки с беспримерной яростью, и лишь
после тяжелой борьбы им удалось вернуться под надежную защиту прежней
тюрьмы. Ее они обороняли успешно, хотя дикие домовые мыши пытались ворваться
и туда.
Штайнигер помещал серых крыс, пойманных в разных местах, в большом
вольере, где животным были предоставлены совершенно естественные условия. С
самого начала отдельные животные, казалось, боялись друг друга.
Нападать им не хотелось. Тем не менее иногда доходило до серьезной
грызни, когда животные встречались случайно, особенно если двух из них гнали
вдоль ограждения друг другу навстречу, так что они сталкивались на больших
скоростях. По-настоящему агрессивными они стали только тогда, когда начали
привыкать и делить территории. Одновременно началось и образование пар из
незнакомых друг другу крыс, найденных в разных местах. Если одновременно
возникало несколько пар, то следовавшие за этим схватки могли продолжаться
очень долго; если же одна пара создавалась раньше, то тирания объединенных
сил обоих супругов настоль со подавляла несчастных соседей, что дальнейшее
образование пар было парализовано.
Одиночные крысы явно понижались в ранге, и отныне пара преследовала их
беспрерывно. Даже в загоне площадью 64 квадратных метра такой паре было
достаточно двухтрех недель, чтобы доконать всех остальных обитателей, т.е.
10-15 сильных взрослых крыс.
Оба супруга победоносной пары были одинаково жестоки к побежденным
сородичам, хотя было очевидно, что он предпочитает терзать самцов, а она --
самок. Побежденные крысы почти не защищались, отчаянно пытались убежать и,
доведенные до крайности, бросались туда, ще крысам удается найти спасение
очень редко, -- вверх. Вместо сильных, здоровых животных Штайнигер
неоднократно видел израненных, измученных крыс, которые средь бела дня,
совершенно открыто, сидели высоко на кустах или на деревьях -- явно
заблудшие, чужие на участке. Ранения у них располагались в основном на
задней части спины и на хвосте, где преследователь мог достать убегавшего.
Они редко умирали легкой смертью в результате внезапной глубокой раны или
сильной потери крови. Чаще смерть была результатом сепсиса, особенно от тех
укусов, которые повреждали брюшину. Но больше всего животные погибали от
общего истощения и нервного перенапряжения, которое приводило к истощению
надпочечников.
Особенно действенный и коварный метод умерщвления сородичей Штайнигер
наблюдал у некоторых самок, превратившихся в настоящих профессиональных
убийц. "Они медленно подкрадываются, -- пишет он, -- затем внезапно прыгают
и наносят ничего не подозревающей жертве, которая, например, ест у кормушки,
укус в шею сбоку, чрезвычайно часто задевающий сонную артерию. По большей
части все это длится считаные секунды. Как правило, смертельно укушенное
животное гибнет от внутренних кровоизлияний, которые обнаруживаются под
кожей или в полостях тела".
Наблюдая кровавые трагедии, приводящие в конце концов к тому, что
оставшаяся пара крыс завладевает всем вольером, трудно представить себе то
сообщество, которое скоро, oчень скоро образуется из потомков победоносных
убийц. Миролюбие, даже нежность, которые отличают отношение млекопитающих
матерей к своим детям, у крыс свойственны не только отцам, но и дедушкам, а
также всевозможным дядюшкам, тетушкам, двоюродным бабушкам и т.д. и т.д. --
не знаю, до какой степени родства. Матери приносят все свои выводки в одно и
то же гнездо, и вряд ли можно предположить, что каждая из них заботится
только о собственных детях. Серьезных схваток внутри этой гигантской семьи
не бывает никогда, даже если в ней насчитываются десятки животных. Даже в
волчьих стаях, члены которых так учтивы друг с другом, звери высшего ранга
едят общую добычу первыми. В крысиной стае иерархии не существует. Стая
сплоченно нападает на крупную добычу, и более сильные ее члены вносят
больший вклад в победу. Но затем -- я цитирую Штайнигера дословно -- "именно
меньшие животные ведут себя наиболее свободно; большие добровольно подбирают
объедки меньших. Так же и при размножении: во всех смыслах более резвые
животные, выросшие лишь наполовину или на три четверти, опережают взрослых.
Молодые имеют все права, и даже сильнейший из старых не оспаривает их".
Внутри стаи не бывает серьезной борьбы; в крайнем случае -- мелкие
трения, которые разрешаются ударами передней лапки или наступанием задней,
но укусами никогда. Внутри стаи не существует индивидуальной дистанции;
напротив, крысы -- по Хедигеру -- "контактные животные": они охотно касаются
друг друга. Церемония дружелюбной готовности к контакту состоит в так
называемом подползании, которое особенно часто наблюдается у молодых
животных, в то время как более крупные чаще выражают свою симпатию к меньшим
-- наползанием. Интересно, что излишняя назойливость в таких проявлениях
дружбы является наиболее частым поводом к безобидным ссорам внутри семьи.
Если взрослому зверьку, занятому едой, молодой чересчур надоедает своим под
-- или наползанием, то первый обороняется: бьет второго передней лапкой или
наступает на него задней. Ревность или жадность в еде почти никогда не
бывают причиной подобных действий.
Внутри стаи действует быстрая передача новостей на основе передачи
настроений, а также -- что важнее всего -- сохранение однажды приобретенного
опыта и передача его потомству. Если крысы находят новую, до тех пор не
знакомую им еду, то -- по наблюдениям Штайнигера -- в большинстве случаев
первый зверек, нашедший ее, решает, будет семья ее есть или нет. "Стоит лишь
нескольким животным из стаи наткнуться на приманку и не взять ее -- ни один
из членов стаи к ней больше не подойдет. Если же первые не берут отравленную
приманку, то они метят ее мочой или калом. Хотя поднимать кал наверх должно
быть крайне неудобно, однако на высоко расположенной приманке часто можно
обнаружить помет". Но что самое поразительное -- знание опасности какой-то
определенной приманки передается из поколения в поколение и надолго
переживает ту особь, которая имела какие-то неприятности, связанные с этой
приманкой. Трудность по-настоящему успешной борьбы с серой крысой --
наиболее успешным биологическим противником человека -- состоит прежде всего
в том, что крыса пользуется теми же методами, что и человек: традиционной
передачей опыта и его распространением внутри тесно сплоченного сообщества.
Серьезная грызня между крысами, принадлежащими к одной семье,
происходит лишь в одном-единственном случае, многозначительном и интересном
во многих отношениях, а именно -- когда присутствует чужая крыса,
пробудившая внутривидовую, внутрисемейную агрессивность.
То, что делают крысы, когда на их участок попадает член чужого
крысиного клана -- или подсаживается экспериментатором, -- это одна из самых
впечатляющих, ужасных и отвратительных вещей, какие можно наблюдать у
животных. Чужая крыса может бегать с минуту или даже больше, не подозревая
об ужасной судьбе, которая ее ожидает, и столь же долго местные могут
заниматься своими обычными делами, -- до тех пор, пока наконец чужая не
приблизится к одной из них настолько, что та учует чужую.
Тогда она вздрагивает, как от электрического удара, и в одно мгновение
вся колония оказывается поднятой по тревоге посредством передачи настроения,
которая у серых крыс осуществляется лишь выразительными движениями, а у
черных -- еще и резким, сатанински-пронзительным криком, который
подхватывают все члены стаи, услышавшие его. От возбуждения у них глаза
вылезают из орбит, шерсть встает дыбом, -- и крысы начинают охоту на крысу.
Они приходят в такую ярость, что если две из них натыкаются друг на друга,
то в первый момент обязательно с ожесточением кусаются. "Они сражаются в
течение трех-пяти секунд, -- сообщает Штайнигер, -- затем основательно
обнюхивают друг друга, сильно вытянув шеи, и мирно расходятся. В день травли
чужой крысы все члены стаи относятся друг к другу раздраженно и
недоверчиво". Очевидно, что члены крысиного клана узнают друг друга не
персонально, как, скажем, галки, гуси или обезьяны, а по общему запаху,
точно так же, как пчелы и другие общественные насекомые.
Как и у этих насекомых, можно в эксперименте поставить на члена
крысиной стаи штамп ненавистного чужака, и наоборот -- с помощью специальных
мер придать чужой крысе запах стаи. Когда Эйбл брал животное из крысиной
колонии и пересаживал его в другой вольер, то уже через несколько дней при
возвращении в прежний загон стая встречала его как чужого. Если же вместе с
крысой он брал из загона почву, хворост и т.д. и помещал все это на пустое и
чистое стеклянное основание, так что изолированный зверек получал с собой
приданое из таких вещей, которые позволяли ему сохранить на себе запах стаи,
то такого зверька безоговорочно признавали членом стаи даже после отсутствия
в течение недель.
Поистине душераздирающей была участь одной черной крысы, которую Эйбл
отсадил от стаи первым из описанных способов, а затем вернул в загон в моем
присутствии. Этот зверек очевидно не забыл запах своей стаи, но не знал, что
сам он пахнет по-другому. Поэтому, будучи перенесен в прежнее место, он
чувствовал себя совершенно надежно, он был дома, так что свирепые укусы его
прежних друзей были для него совершенно неожиданны. Даже после нескольких
серьезных ранений он все еще не пугался и не пытался отчаянно бежать, как
это делают действительно чужие крысы после первой же встречи с нападающим
членом местного клана. Спешу успокоить мягкосердечного читателя, сообщив
ему, что в том случае мы не стали дожидаться печального конца, а посадили
подопытного зверька в родной загон под защиту маленькой проволочной клетки и
держали его там до тех пор, пока он не возобновил свой "запах-паспорт" и не
был снова принят в стаю.
Без такого сентиментального вмешательства жребий чужой крысы поистине
ужасен. Самое лучшее, что с ней может произойти, -- ее сразит насмерть шок
безмерного ужаса; С. А. Барнетт наблюдал единичные случаи такого рода. Иначе
же сородичи медленно растерзают ее. Редко можно так отчетливо видеть у
животного отчаяние, панический страх -- и в то же время знание
неотвратимости ужасной смерти, как у такой крысы, готовой к тому, что крысы
ее казнят: она больше не защищается! Невольно напрашивается сравнение такого
поведения с другим -- когда она встречает угрозу со стороны крупного
хищника, загнавшего ее в угол, и у нее не больше шансов спастись от него,
чем от крыс чужой стаи. Однако подавляюще превосходящему врагу она
противопоставляет смертельно-мужественную самозащиту, лучшую из всех оборон,
какие бывают на свете, -- атаку. Кому в лицо когда-нибудь бросалась, с
пронзительным боевым кличем своего вида, загнанная в угол серая крыса -- тот
поймет, что я имею в виду.
Для чего же нужна эта партийная ненависть между стаями крыс? Какая
задача сохранения вида породила такое поведение? Так вот, самое ужасное -- и
для нас, людей, в высшей степени тревожное -- состоит в том, что эти добрые,
старые дарвинистские рассуждения применимы только там, где существует
какая-то внешняя, из окружающих условий исходящая причина, которая и
производит такой выбор. Только в этом случае отбор вызывается
приспособлением. Однако там, где отбор производится соперничеством сородичей
самим по себе, -- там существует, как мы уже знаем, огромная опасность, что
сородичи в слепой конкуренции загонят друг друга в самые темные тупики
эволюции. Ранее мы познакомились с двумя примерами таких ложных путей
развития; это были крылья аргус-фазана и темп работы в западной цивилизации.
Таким образом, вполне вероятно, что партийная ненависть между стаями,
царящая у крыс, -- это на самом деле лишь "изобретение дьявола", совершенно
ненужное виду.
С другой стороны, нельзя исключить и того, что действовали -- и сейчас
действуют -- какие-то еще неизвестные факторы внешнего мира. Но одно мы
можем утверждать наверняка: борьба между стаями не выполняет тех
видосохраняющих функций внутривидовой агрессии, о которых мы уже знаем и о
необходимости которых мы говорили в 3-й главе. Эта борьба не служит ни
пространственному распределению, ни отбору сильнейших защитников семьи, --
ими, как мы видели, редко бывают отцы потомства, -- ни какой-либо другой из
перечисленных в 3-й главе функций. Кроме того, вполне понятно, что
постоянное состояние войны, в котором находятся все соседние семьи крыс,
должно оказывать очень сильное селекционное давление в сторону все
возрастающей боеготовности и что стая, которая хоть самую малость отстанет в
этом от своих соседей, будет очень быстро истреблена. Возможно, что
естественный отбор назначил премию максимально многочисленной семье.
Поскольку ее члены, безусловно, помогают друг другу в борьбе с чужими, --
небольшая стая наверняка проигрывает более крупной. Штайнигер обнаружил на
маленьком острове Нордероог в Северном море, что несколько крысиных стай
поделили землю, оставив между собой полосы ничьей земли, "no rat's land",
шириной примерно в 50 метров, в пределах которых идет постоянная война. Так
как фронт обороны для малочисленной популяции бывает более растянутым,
нежели для более крупной, то первая оказывается в невыгодном положении.
Напрашивается мысль, что на каждом таком островке будет оставаться все
меньше и меньше крысиных популяций, а выжившие будут становиться все
многочисленнее и кровожаднее, так как Премия Отбора назначена за усиление
партийной злобы. Про исследователя, который всегда помнит об угрозе гибели
человечества, можно сказать в точности то же, что говорит в погребке
Ауэрбаха Альтмайер о Зибеле: "В несчастье тих и кроток он: сравнил себя с
распухшей крысой -- и полным сходством поражен".